Город

Кто конфликтует на Любинском проспекте? — Елена Чернова о праве горожан на город

Руководитель лаборатории социологии градостроительства ОАО «РосНИПИУрбанистики» Елена Чернова приехала в Омск для того, чтобы работать с конфликтной ситуацией, которая возникла после публикации концепции благоустройства Любинского проспекта. Проект компании «ИдеалСтрой» вызвал протест у людей, которые далеки от теории архитектуры, но тем не менее отчётливо осознают — им в этом, перестроенном по чьему-то плану городе, потом жить.

Елена Чернова о градостроительном конфликте как феномене позитивного развития города, о том, почему собственники зданий и активисты по-разному отвечают на вопрос, что является благоустройством улицы и как выйти на диалог. А также о том, как среда коммуницирует с людьми и почему в одной кофейне можно чувствовать себя уникальным человеком, а в другой — получить лишь подтверждение своего статуса под пристальной опекой официантов.

— Елена Борисовна, вас пригласил Фонд стратегического развития Омской области как конфликтолога. В чём заключалась ваша задача? Как её сформулировал заказчик?
— Опубликованная в январе Концепция благоустройства ул. Ленина вызвала бурную полемику. Поэтому Фонд пригласил для консультирования команду урбанистов, чтобы комплексно поработать с этой ситуацией. Градостроительный конфликт можно рассматривать как негативный феномен, который нужно погасить. А можно — как позитивный, как фактор развития. Развития без конфликта не бывает, т. к. развитие всегда предполагает нарушение сложившегося порядка. Я видела свою задачу в том, чтобы работать с этим конфликтом как с позитивным феноменом, как с импульсом, задающим не только развитие этого участка ул. Ленина, но и всего центра Омска.

— Это если говорить о ваших целях. Какие цели перед вами ставил заказчик, приглашая вас на проект?
—  Для заказчика, разумеется, эта ситуация ни в коей мере не была «позитивным феноменом», потому что это была ситуация угроз — замедления темпов проекта, репутационных… Поэтому отдельной задачей оказалось вовлечь стороны в диалог. Я говорила с собственниками зданий на улице Ленина и первая их реакция: «Это всё болтология, обсуждений уже очень много было». Бизнесмены хотели просто вручить некую «окончательную» бумагу с печатью, в которой содержались их требования. У них был ультиматум: «Если наши требования не будут исполнены, мы усложним строителям работу, не подпустим к своим домам». Да и некоторые представители общественности не очень понимали, зачем вступать в диалог с собственниками, а предлагали оборонять Любинский от «капиталистов». Поэтому огромное спасибо нужно сказать руководителю Public Speech Илье Севастьянову и социологу из ОмГУ Наталье Букариновой. Благодаря им получилось организовать этот диалог (первый и второй воркшопы — PS), за короткое время пригласить большое количество участников, которые отражали все разнообразие интересов, мнений и позиций в этой конфликтной ситуации.

Перед началом первого воркшопа Елены Черновой краевед Алексей Петрович Сорокин рассказывает об истории Любинского проспекта

— В чем была специфика именно этой конфликтной ситуации?
— Градостроительные конфликты можно разделить на два типа. Первый — конфликт интересов. Это реакция на то, что в результате изменений могут быть нарушены интересы. С такими конфликтами просто работать. Нужно организовать переговоры и найти компромисс, изменив какие-то параметры проекта. И второй — конфликт ценностей, когда предполагаемые изменения городской среды угрожают ценностям горожан. Типичный конфликт ценностей был в Санкт-Петербурге вокруг строительства Охта-центра, где ценностью была «небесная линия». С такими конфликтами работать сложно, компромисс по поводу ценностей невозможен (иначе это не ценности, если им есть цена). Нужно выходить к основаниям проекта и менять сами основания. А в нашем случае — «два в одном»: и конфликт интересов и конфликт ценностей. При этом интересы и ценности тоже оказались в конфликте — у собственников зданий и у общественности оказались альтернативные представления о том, что должна содержать концепция благоустройства.

И строительная компания, для которой благоустройство — это набор понятных технических задач (как проложить ливневую канализацию, как гранит обработать), оказалась втянутой в дискуссию о Благе, о том, что есть развитие. Парадокс — благо-устройство с маленькой буквы оказалось в конфликте с Благо-устройством. Предмет этого конфликта — не парковки или остановки на Любинском, а то, что является Благом и что является развитием. И две силы — собственники зданий на Любинском и общественность — по-разному отвечали на этот вопрос.

Работа в группах на первом воркшопе.

Собственники исходили из того, что Омск — это город для автомобиля, город, в котором пешеходом быть некомфортно. Поэтому их интерес состоял в том, чтобы адаптировать Любинский к существующей ситуации. Это значит — создать возможность остановки для частного автотранспорта, хотя бы кратковременной, с целью посадки и высадки пассажиров. Общественность руководствовалась идеалом «города для пешехода», то есть тем, чего сейчас нет. Соответственно, разрешить остановки частного автотранспорта для общественности означало консервацию модели города для автомобиля. Поэтому, чтобы разрешить конфликт, мы решили организовать специальные дискуссионные площадки, которые участники назвали «ненародное вече по Любинскому». Цель этих «вече» состояла в том, чтобы сами участники вышли на некий реалистичный оптимум. Нужно было решить и проблему адаптации Любинского к существующей ситуации города для автомобиля, потому что поддерживать исторические здания в надлежащем состоянии собственники могут только из прибыли. Но нужно было и создать предпосылки для шага развития — к городу для пешехода. Я думаю, что общими усилиями нам удалось выйти на этот оптимум. Сейчас городскому проектировщику Эдуарду Моро и архитектору Арсению Бродачу (это участники нашей команды), предстоит найти воплощение этого оптимума в проектных решениях.

— А готово ли наше, омское, общество к восприятию этих результатов? Когда мы говорим об улице Чокана Валиханова, об улице Ленина, мы говорим не о некой философской концепции, мы говорим о конкретике. Пока одни говорят об абстрактных «концепциях», другие приводят конкретные предложения: «А давайте вот здесь сделаем проход между домами, снесём зелёные зоны между дорогой и тротуаром…»
— … А третьи говорили: «Давайте не будем ссориться. Давайте просто возьмём подарок „Газпрома“, пока его нам дают»… Но, на мой взгляд, ситуация разработки концепции — это как раз такая ситуация, когда можно что-то поменять на уровне принципов, которые затем воплощаются в форме города. Я очень много пешком ходила по Омску и везде, буквально на каждом шагу, получала сигналы агрессивной коммуникации: «Опасная зона», «Не влезай — убьёт!», «Возможно осыпание штукатурки», нацеленные на тебя камеры, перегороженные перекрестки… Городская среда говорит с человеком на языке угроз. И это базовый принцип формирования городского пространства, который создает агрессивный фон коммуникации. На этом фоне какие-то локальные улучшения, производимые с формой, не приведут к ощутимым изменениям.

— От кого зависит качество коммуникации? От источника — или, всё-таки, от адресата, от горожан, которые другого не воспринимает в принципе?
— Это зависит от базовой концепции, от принципов проектирования пространства. Вот можно сравнить две кофейни в Омске. В одной я, вместе с чашкой кофе, получаю подтверждение того, что я уникальный человек, ценный сам по себе, я личность и у меня есть имя. Я там буду себя комфортно чувствовать, если я пришла одна, потому что со мной коммуницируют даже стены, и это позитивная коммуникация. Все пространство кофейни выстроено как пространство свободного позитивного взаимодействия — не только с людьми, но и с деталями интерьера: ты можешь сам включить или выключить свет, ты можешь взять книгу с полки, или вообще взять подушку и плед, лечь на подоконник, тем самым дав понять, что ты тут надолго, но покупать больше ничего не собираешься… А в другом кафе всё напоминает мне о моём статусе: официантка меня «сканировала» и сразу же мне заявила, что место у окна — это VIP-зона и она стоит 500 рублей в час — меня поставили в заведомо некомфортную ситуацию. То есть в этом пространстве люди получают вместе с кофе подтверждение своего статуса, не важно — высокого или низкого. Одной там находиться невозможно, потому что тебя просто не оставят одну, ты все время — под пристальной опекой официантов. И ты там не можешь находиться просто так, когда ты уже выпил свою чашку кофе.

Автор: Максим Кармаев

Второй воркшоп был посвящен транспорту и различным типам мобильности на Любинском проспекте

Когда я начала делиться этим наблюдением с разными людьми, выяснилось, что те, кто знает и посещает одно кафе, ни разу не был в другом. Иными словами, нет просто «горожан», есть разные типы горожан, которые по своим стратам перемещаются. Поэтому в городе нужны разные пространства, с разным типом коммуникации. Для одних комфортным будет одно, а для других — совсем другое. Когда есть такое совпадение, тогда пространство становится «своим». Тогда его есть за что любить. Потому что один из ключевых вопросов, которые задают люди: «Зачем мне тут жить и за что любить этот город»?

— А какие существуют методы донесения до общественности этой философии?
— Один из способов поменять код коммуникации — это «партизанинг», когда осуществляется несанкционированное вторжение в среду (например, граффити). Это один из способов освоения пространства города горожанами. Градостроительный конфликт — это еще один такой способ. Это, на мой взгляд, единственный сегодня работающий «институт» непосредственной демократии, через который люди включаются в принятие решений и начинают переосваивать городское пространство, от которого они оказались отчуждены. И третий способ — когда кто-то один решает: «А создам-ка я что-то для самого себя, чтобы у меня было своё место, которое меня устраивает». А дальше это место заполняют другие люди, которым там тоже хорошо. И это «своё место» начинает расширяться — и потом в итоге «своим местом» становится весь Омск.

— Вы сколько времени отводите Омску на то, чтобы он стал таким «своим местом»?
— Есть поговорка, что первая ласточка погоды не делает, но весну предвещает. Когда эта «первая ласточка» появляется, то кажется, что зима будет вечной и не отступит. Но, оказывается, что изменения наступают очень быстро. Это эффект снежного кома: кто-то слепил маленький снежный комочек, а дальше на этот комочек начинает в геометрической прогрессии налипать снег, а потом вдруг раз — и у нас громадный ком!

— В случае с Любинским — что есть этот маленький комочек?
— Общественная группа «ЛУЧ — Любинский удобный для человека» скатала для себя этот маленький комочек. Люди, которые входят в эту группу, начали действовать, потому что иначе не могли.

— Применительно к Любинскому проспекту — где действительно омичам увидеть позитивные примеры того, как пространство может и должно быть организовано?
—  Разумеется, нужно ориентироваться на передовые образцы, например, образцы улиц европейского города. Но основываться надо на уникальной совокупности ресурсов Любинского проспекта. Это коммерческое, торговое пространство. Это центр, которому нужно вернуть качество общественного пространства, пространства социальной коммуникации, на котором не обязательно что-то потреблять, покупать. И это историческая среда, которая должна начать коммуницировать с человеком. Сейчас все по-отдельности и нет так называемой синергии. Чем отличается пицца, съеденная на Любинском, пиво, там выпитое, от пиццы или пива, потребленного в другом месте? — ничем. То есть исторические здания — сами по себе, а коммерция — сама по себе. Именно поэтому фасады закрыты рекламой, а не потому, что нет дизайн-кода.

Есть такое мнение, что возродить пешеходный трафик в центре можно организацией разных событий, того, что называют «культурно-массовыми мероприятиями». Это так, разумеется. Но у меня, наверное, потому, что я не любитель массовых мероприятий, другое понимание того, что должно стать «событием». Событием должно стать само потребление продукта или услуги. Так, например, для меня событием стало посещение студенческой пивной в Оксфорде, т. к. я знала, что эта пивная существует с 14 века. И это единственный раз, когда выпитое пиво стало событием. Потому что в этом месте студенты в 14 веке тоже пили пиво. При этом никто специально не устраивал костюмированных представлений, но кто-то создал этот миф, так как на самом деле неизвестно, что там было в 14 веке. Но происходит со-бытие меня и студента из 14 века. С тобой много чего случается, но очень редко это становится со-бытием, приобщением к какой-то сущности. А историческая среда позволяет легко приобщиться к такой сущности как вечность. Сейчас снимают штукатурку и обнажают историческую кладку именно для того, чтобы пространство стало со-бытийным.

На углу ул. Ленина (дом 12) и Музейной была аптека, о которой до сих пор вспоминают старожилы. Там сохранилась старинная дверь, которая сейчас заколочена. А на другом углу старинную дверь уже заменили на пластиковую. Так вот, если опять открыть там аптеку, сохранить эту старинную дверь, восстановить антураж, то простое посещение этой аптеки, открывание этой двери станет событием, хотя человек этого может и не осознавать, но он будет чувствовать, что попадает в особое пространство, в котором он контактирует с вечностью. Важно, чтобы такими особыми пространствами была насыщена именно повседневность, чтобы быт стал событийным. Тогда это место становится любимым. Если ориентироваться только на праздники, как на события, то вот такого сплава не произойдет.

Собственники зданий тоже работают с историей, конструируют мифы, но они ориентируются на уникальные события в жизни человека. Например, в гостинице рекламируется номер для молодоженов, сообщается, что в нем были Колчак с Тимиревой. Даже если не брать во внимание, что это печальная история, то сколько раз в жизни человек женится? — один, два, десять… То есть это достаточно редкие события. В доме 21 собственник тоже конструирует миф: этот дом подарил своей дочери купец в день свадьбы. Поэтому возможно, что в ореоле этого мифа будет успешно функционировать дворец бракосочетания. Замечательно, но опять же — это разовое событие. А у этого дома была и культурная жизнь, тут была редакция газеты, тут работал Павел Васильев… Культура, поэзия — это «праздник, который всегда с тобой». Но как ее очистить от штукатурки, чтобы эта история дома начала контактировать с посетителем? На мой взгляд, если начать проектировать с такой постановки вопроса, то в результате и получится сплав уникальных ресурсов этой улицы. Такие же мысли были у многих участников наших «вече».

— Один из тех людей, которые меняли Омск к лучшему, Роман Ковалёв перед тем, как Омск покинуть, написал в фейсбуке пост, в котором попросил объяснить, зачем нужно уезжать из Омска или зачем нужно оставаться в Омске? Общий вывод из комментариев: никто из отстаивающих позицию «остаться в Омске», не смог найти рационального обоснования своей позиции. И там, в комментариях, появился замечательный ответ, который начал тиражироваться: «Потому что надо полюбить Омск через страдания». И вот когда вы говорите об агрессивном тоне коммуникаций, я понимаю, что есть как раз запрос омичей на восприятие города через страдание — через лужи, грязь, запрещающие таблички и так далее.
— Зачем оставаться вообще в России? Ответ на вопрос «зачем» зависит от того, кто ты. Древние греки делили всех людей на три типа — политиков, экономов и идиотов. Политики берут ответственность за целое — за город, государство, за какую-то сферу деятельности и мыслят этим целым. Это те, кто берется выстраивать город, государство, социум, деятельность, как целое. Разумеется, речь идет об ответственном отношении, об отождествлении себя с неким общественным целым. Экономы берут ответственность за хозяйство, бизнес, живут этим. Идиоты (в этом слове не было никакого негативного смысла и никакого медицинского диагноза) отвечают за себя и свою семью. Поэтому один говорит: «Я отвечаю за себя и за свою семью и не могу так бездарно потратить свою жизнь в этой стране или в этом городе». А другой: «Я несу ответственность за этот город, поэтому я не могу отсюда уехать». И каждый нужен, каждый хорош на своем месте. Нужны все — и те, кто будет за целое отвечать и те, кто будет «гореть на работе», забывая о семье, и те, кто будет создавать крепкие большие семьи.

Вот есть, например, доктор Рошаль, который взял ответственность за всю детскую медицину. Он и есть политик в этом древнегреческом смысле. Ему за 80, но он не уходит из профессии и из страны не уезжает, потому что он взял эту ответственность. Просто такой тип личности.

Проблемы наступают, когда люди занимают места, не соответствующие своему типу личности. Когда идиоты (в древнегреческом смысле) — занимают политические должности, то это приводит к клановости и непотизму. У человека семья на первом плане, вот он о семье и заботится, а не о целом. Или человек — «крепкий хозяйственник», т. е. ему бы производством заниматься, бизнесом, а он управляет городом. Но город — это не хозяйство, это пространство политики. Поэтому мой ответ — оставаться есть смысл, если ты принадлежишь к политическому типу личности, потому что нужно восстанавливать пространство политики и если, по Маслоу, высшая потребность человека — это потребность в самореализации, то человек, который чувствует ответственность за целое, только в этом и может самореализоваться.

Еще имеет смысл оставаться тем, у кого есть идеи или проекты, связанные с развитием постиндустриальных бизнесов, т. е. экономам, по-древнегречески. Вот есть город-миллионник, который сейчас представляет собой такие индустриальные руины. Есть миллион человек, часть которых ориентирована на постиндустриальный сегмент занятости, есть очень большой креативный потенциал. И нужны те, кто будет создавать и расширять постиндустриальный рынок труда. А люди, которые будут там заняты, в свою очередь будут подкреплять запрос на постиндустриальное качество городской среды, на экологию. Тогда будет расти критическая масса людей, которые будут зимой ездить на велосипеде или на лыжах на работу (как в Осло), ходить пешком, сортировать мусор и т. д. и т. п. Оставаться есть смысл так называемым субъектам развития, потому что тут непочатый край для их деятельности.

— Вторая мысль из обсуждения той же записи Ковалёва — очень популярная в Омске идея: «Не нравится — вали!»
— Это как раз говорят те, для кого субъекты развития представляют угрозу. Субъект развития в принципе не может быть довольным существующей ситуацией, иначе зачем что-то менять? Но если что-то меняется, то меняется привычный и удобный для кого-то мир.

— Ещё один омич, которому было не всё равно, — Паша Акимов. Он активист множества общественных движений, в том числе, и по Любинскому проспекту — думаю, знаете его? Человек долгое время носился с «политическими» идеями о создании комфортной городской среды, но в итоге тот же город его взял и вытеснил из себя…
— Может быть Павел отправился в Москву для того, чтобы более эффективно заниматься политикой и влиять на ситуацию в Омске из Москвы. В этом случае он никуда не уехал, если он сохраняет ответственность за такое целое, как город Омск. Условный Акимов или условный Ковалёв — это любой человек, который пытается что-то делать здесь, а потом уезжает, но сохраняет потребность что-то изменить именно в Омске.

Я была на дискуссии художника Василия Мельниченко и юриста Ильи Потёмкина, посвящённой вопросу, оставаться или уезжать из Омска. И там я услышала мысль о том, что есть «машина», которая несётся в пропасть — и уже мы сами должны решить, останемся мы в этой машине, или покинем её, а потом придём на то место, где она разбилась и из осколков соберём что-то новое. А что, если допустить, что у нас есть не единственно возможная машина? Ну вот, была модель автобизнеса Форда, согласно которой в центре всей структуры была строго определённая машина — такая, какой её спроектировали и сделали на заводе, даже цвет обязательно — чёрный. А потом в автобизнес пришёл Ли Якокка с концептом, что существует потребитель — и машины могут быть разными, соответствующими потребностям человека.

— Есть замечательная фраза того же Форда: «Если бы я спросил у людей, чего они хотят, они бы ответили, что им нужна более быстрая лошадь». Может ли аудитория, потребитель диктовать адекватный запрос на изменение среды?— Постиндустриальная аудитория основана на некоем мифе. «Фабрика грёз» формирует некоторые потребности. Мы сначала проектируем определенную потребность, а уже потом — саму индустрию. Индустриальная модель — это выяснить, чего людям не хватает, и начать производить этот продукт. А постиндустриальная схема — это выявление того, чего не хватает разным людям для счастья. Форда обвиняли в создании конвейера, который делает людей несчастными. Он на это ответил теорией о том, что 90% людей не хотят думать и изобретать, и счастливы уже от выполнения механических операций. Вполне возможно, что это и был «фордистский социум». Да, был некий «фордистский» человек, который был счастлив от выполнения простых действий на конвейере, а потом на компьютере в офисе. Однако технический прогресс разделил человека на сегменты, на химические формулы, и, например, врач сегодня уже больше похож на пролетария, который работает на конвейере, — ему не надо думать, ему достаточно применять уже готовые решения — потому что за него думает огромная «индустрия здравоохранения». Мы развиваемся — потому что постоянно создаём себе проблемы. Пока у нас есть проблемы — мы будем их решать. Главное, на современном этапе не решать проблемы прошлого. У нас безумное количество «фордистского» населения. Это трагедия громадного количества людей, особенно, молодых. Представьте себе, они учились, они мечтали, воспитанные в другой концепции, и вдруг они понимают, что им негде себя применить в новом обществе!

— Грубо говоря, мы сейчас говорим о некой индустрии счастья?
— Категории счастья меняются. Если раньше, во времена Форда, люди хотели иметь стабильность и ни о чём не думать, иметь гарантированную работу и зарплату, то сейчас людям этого не надо. Огромное количество людей выбирают вариант не работать нигде, но при этом не делать ничего, что противоречит их убеждениям. Таким образом, мы имеем некоторое количество людей, которые хотят заниматься полноценной, осмысленной деятельностью — а рынка труда такого нет. Те люди, которые фиксируют такую проблему, и создают сами себе рабочие места, создают сами себе сферу деятельности. Люди, принадлежащие к европейской цивилизации, являющиеся агентами развития, всегда недовольны имеющимся и всегда стремятся к развитию. Поэтому вступают в противоречие с «традиционалистским» большинством.

— Чем тогда объяснить стремление современного россиянина к «духовным скрепам», традиционному укладу и сакрализации истории?
— Общество традиции всегда количественно больше — вот их и есть условные 86%. Зачем нам нужны эти «духовные скрепы»? Чтобы начать мыслить, чтобы бороться с ними! Если бы не было большинства, которое сопротивляется развитию, мы бы сами превратились в этот блаженный планктон. А так — мы движемся, мы думаем, мы проектируем. Как не стать прошлым? У человека есть мышление. А рефлексия — это когда вы можете сменить инструмент. Если вы можете сменить инструментарий, значит, вы можете не уйти в прошлое. Экономисту Питеру Друкеру было 98 лет, когда он сформулировал основные принципы менеджменты для XXI века! А ведь по его же принципам работали мировые компании ещё в XX-м веке. Будущее — это не продолженное настоящее, будущее — это то, что придёт нам на смену. В случае Любинского проспекта встретились прошлое в лице владельцев домов на Ленина и будущее в лице общественников — в точке «настоящего».

— И всё-таки, если вернуться к проекту реконструкции Любинского проспекта и в целом обсуждения судьбы Омска — что с ним будет?
— В Омске ощущается эта атмосфера обреченности на жизнь в этом городе. Для очень многих это не дилемма «валить или оставаться», а именно обреченность жить тут потому, что нет материальной возможности уехать или держат какие-то обстоятельства. А почему вообще получаются такие города, в которых люди обречены жить? Идеолог урбанистики Дэвид Харви объяснял это тем, что у горожан отняли «право на город», то есть право самим менять города. Общественное право на город заменилось индивидуальным доступом к городским ресурсам. В результате в городе реализуются не общественные, а частные интересы. Нужно вернуть горожанам право на город и городская среда изменится.

— К сожалению, практика показывает, что у большей части населения нет запроса на возвращение себе этого права. Они готовы даже не делегировать, а просто передать его тем же чиновникам, потому что не знают, что можно с ним сделать.
— У «населения» нет этого запроса, на то оно и население — в самом слове содержится указание на пассивность. На наше «ненародное вече по Любинскому проспекту» пришли те, кто не готов пассивно принимать какие-то обстоятельства, а активно действовать. Кто-то задал вопрос: «какой статус у результата этого обсуждения, ведь тут нет представителей власти»? Мне пришлось напомнить участникам третью статью Конституции Р. Ф. Она про то, что в нашей стране единственным источником власти является народ, который может реализовывать ее непосредственно, или через создаваемые им органы власти. То есть я сообщила людям, что если мы — народ, то мы и есть власть. И мы должны выработать решение, которое мы и сообщим органам. Всем участникам эта мысль о том, что мы — народ и мы здесь власть очень понравилась. Так что может быть это было все-таки «народное» вече.